Вообще не факт• 30 октября 2020
Джио Россо «Добрые злые сказки». Мое открытие года.
Есть ли тут еще поклонницы его творчества? Для меня его тексты просто нереальны… Я как будто бегу, пока читаю, и после каждого текста нужно остановиться, отдышаться. Это мои мысли, чувства невысказанные, которые сама не могла выразить словами.…
Не все конечно, но процентов 80% мои) Кину тут самые любимые. Знаю что большинство советчиц не дочитает и до половины, но возможно кому то будет очень в тему)
Не все конечно, но процентов 80% мои) Кину тут самые любимые. Знаю что большинство советчиц не дочитает и до половины, но возможно кому то будет очень в тему)
18
0
Я расскажу тебе сказку о человечности, сказку о вечности я тебе расскажу. Небо качает звезды ладонями млечными, тихо ползет по облаку желтый жук. Мир на планете зиждется на неравенстве долларов, евро, юаней, рублей и вон.
Дженнифер Джонс не родилась неправильной.
Были неправильны мистер и миссис Джонс.
Школьная жизнь похожа на горки американские: завтра — падение, ну, а сегодня — взлёт. Ссадины на коленях заклеив пластырем, Дженнифер Джонс поднимается и идёт. Форма в пыли и юбка совсем измятая, драка сегодня со счетом четыреноль. И синяки расползаются темными пятнами, очень непросто быть на Земле другой. Ей не нужны ни платьица, ни косметика, лучше с мальчишками бегать бы по двору. Галстук носить, лениво считать созвездия, да у соседки выкрасть бы поцелуй. Как ей ходить, задыхаясь, цепляясь рюшами? Складывать губы восторженной буквой «о»? Если машинки были ее игрушками, а от нарядных кукол несло тоской.
И когда мать приходит из школы, гневная, («знаете, Вашей дочери нужен врач»), от ее крика мелко трясутся стены, и превращается в хрипы надрывный плач. Хватка отца безжалостная и цепкая, и на щеке от пощечины красный след. Каждое слово падает камнем, центнером, быть храбрым воином трудно в пятнадцать лет.
Только приказ родительский был не выполнен — у пациента под ребрами пустота. То, что сломалось — не склеить, да и не выпрямить.
Дженнифер Джонс делает шаг с моста.
Саймону Ли семнадцать — года тяжелые. Клёпки на куртке, да в глотке горчит табак. Вместе с друзьями опять прогуляли школу, тяжесть гитары лежит на его руках.
Взрослые всё решили — он будет доктором. Важный хирург, и в банке солидный счет. Будет квартира с большими стеклянными окнами, вид на красоты города круглый год.
Как объяснить им, что тошно от анатомии, от вида крови крутит узлом живот. Он живет музыкой. Он дышит ей и в ней же тонет, по вечерам в замшелом кафе поет.
«Брось эти глупости». Только вот «бросить глупости» — как на живую из сердца извлечь мечту. И, задыхаясь от чьей-то душевной скупости, Саймон под кожу вонзает себе иглу.
Нет ничего страшнее, чем быть незамеченным. Так страшно вырасти и потерять свой путь. Я расскажу тебе сказку о человечности, ты расскажи ее детям. Когда-нибудь.
Каждый ребенок, чье сердце разбито взрослыми, и на чью шею Смерти легла коса, за крышкой гроба становится (вровень с звездами), рыцарем божьим в шёлковых небесах.
© Джио Россо 54
Дженнифер Джонс не родилась неправильной.
Были неправильны мистер и миссис Джонс.
Школьная жизнь похожа на горки американские: завтра — падение, ну, а сегодня — взлёт. Ссадины на коленях заклеив пластырем, Дженнифер Джонс поднимается и идёт. Форма в пыли и юбка совсем измятая, драка сегодня со счетом четыреноль. И синяки расползаются темными пятнами, очень непросто быть на Земле другой. Ей не нужны ни платьица, ни косметика, лучше с мальчишками бегать бы по двору. Галстук носить, лениво считать созвездия, да у соседки выкрасть бы поцелуй. Как ей ходить, задыхаясь, цепляясь рюшами? Складывать губы восторженной буквой «о»? Если машинки были ее игрушками, а от нарядных кукол несло тоской.
И когда мать приходит из школы, гневная, («знаете, Вашей дочери нужен врач»), от ее крика мелко трясутся стены, и превращается в хрипы надрывный плач. Хватка отца безжалостная и цепкая, и на щеке от пощечины красный след. Каждое слово падает камнем, центнером, быть храбрым воином трудно в пятнадцать лет.
Только приказ родительский был не выполнен — у пациента под ребрами пустота. То, что сломалось — не склеить, да и не выпрямить.
Дженнифер Джонс делает шаг с моста.
Саймону Ли семнадцать — года тяжелые. Клёпки на куртке, да в глотке горчит табак. Вместе с друзьями опять прогуляли школу, тяжесть гитары лежит на его руках.
Взрослые всё решили — он будет доктором. Важный хирург, и в банке солидный счет. Будет квартира с большими стеклянными окнами, вид на красоты города круглый год.
Как объяснить им, что тошно от анатомии, от вида крови крутит узлом живот. Он живет музыкой. Он дышит ей и в ней же тонет, по вечерам в замшелом кафе поет.
«Брось эти глупости». Только вот «бросить глупости» — как на живую из сердца извлечь мечту. И, задыхаясь от чьей-то душевной скупости, Саймон под кожу вонзает себе иглу.
Нет ничего страшнее, чем быть незамеченным. Так страшно вырасти и потерять свой путь. Я расскажу тебе сказку о человечности, ты расскажи ее детям. Когда-нибудь.
Каждый ребенок, чье сердце разбито взрослыми, и на чью шею Смерти легла коса, за крышкой гроба становится (вровень с звездами), рыцарем божьим в шёлковых небесах.
© Джио Россо 54
Бог едет в маршрутке, больной и угрюмый, потертая куртка и вязаный шарф. в нем сотни сомнений и пять лишних рюмок. на карте — еще десять дней ни гроша. в замерзшее небо врезаются кроны облезлых деревьев, на улицах грязь. в далекой стране цветут анемоны, хорошие люди и честная власть.
Бог шаг ускоряет, идя мимо церкви — опять побирушки, калеки, трэшак. собака голодная, (бросил наверно, ее на помойке какой-то мудак). и что-то глаза раздражающе щиплет, а в глотке тяжелый и вяжущий ком. ´´ты мог бы помочь´´ - голос совести сипнет. ´´дать бедным на хлеб, псу найти новый дом.´´ но Бог продолжает шагать без оглядки: ´´у всех жизнь тяжелая, это злой рок. мм небо поможет, все будет в порядке. а что я могу? ведь я вовсе не Бог.´´
Бог хочет уехать в страну анемонов, он копит усердно и учит язык. под домом его расцветают пионы, но Богу, конечно, нет дела до них. газеты кричат о войне неизбежной, горит революции пламенный стяг. сезоны привычно меняют одежду. Бог думает: ´´все что творится — пустяк.´´ все больше бездомных, все меньше довольных. все чаще от боли сжимает виски. Бог шепчет устало: ´´ну, хватит, довольно. ведь мне все равно никого не спасти.´´
Бог вовсе не сволочь, он жаждет покоя, как каждый, живущий в потоке веков. он просто не знает, (и в этом-то горе), что каждый, рожденный на свете — есть Бог.
*
Бог вертит в руке самокрутку сырую, разбитые губы царапает дождь. свистят за поселком снаряды и пули. по телу — знакомая злобная дрожь. страна анемонов и красных деревьев лежит под ногами, разбитая в прах. здесь все одинаковы — немцы, евреи, нет разницы в расах, есть глупость в умах. ползут по костям бестолковые танки. рычит пулемет: ´´тра-та-та, тра-та-та´´. мир встал на дыбы, повернулся изнанкой, но как же его сердцевина пуста.
Бог курит и плачет, и сам не заметив, что вместо воды из глаз капает кровь. а душный июльский отравленный вечер, хоронит под небом погибших богов.
© Джио Россо 54
Бог шаг ускоряет, идя мимо церкви — опять побирушки, калеки, трэшак. собака голодная, (бросил наверно, ее на помойке какой-то мудак). и что-то глаза раздражающе щиплет, а в глотке тяжелый и вяжущий ком. ´´ты мог бы помочь´´ - голос совести сипнет. ´´дать бедным на хлеб, псу найти новый дом.´´ но Бог продолжает шагать без оглядки: ´´у всех жизнь тяжелая, это злой рок. мм небо поможет, все будет в порядке. а что я могу? ведь я вовсе не Бог.´´
Бог хочет уехать в страну анемонов, он копит усердно и учит язык. под домом его расцветают пионы, но Богу, конечно, нет дела до них. газеты кричат о войне неизбежной, горит революции пламенный стяг. сезоны привычно меняют одежду. Бог думает: ´´все что творится — пустяк.´´ все больше бездомных, все меньше довольных. все чаще от боли сжимает виски. Бог шепчет устало: ´´ну, хватит, довольно. ведь мне все равно никого не спасти.´´
Бог вовсе не сволочь, он жаждет покоя, как каждый, живущий в потоке веков. он просто не знает, (и в этом-то горе), что каждый, рожденный на свете — есть Бог.
*
Бог вертит в руке самокрутку сырую, разбитые губы царапает дождь. свистят за поселком снаряды и пули. по телу — знакомая злобная дрожь. страна анемонов и красных деревьев лежит под ногами, разбитая в прах. здесь все одинаковы — немцы, евреи, нет разницы в расах, есть глупость в умах. ползут по костям бестолковые танки. рычит пулемет: ´´тра-та-та, тра-та-та´´. мир встал на дыбы, повернулся изнанкой, но как же его сердцевина пуста.
Бог курит и плачет, и сам не заметив, что вместо воды из глаз капает кровь. а душный июльский отравленный вечер, хоронит под небом погибших богов.
© Джио Россо 54
Прошлое — это прекрасно, моя Мари,
только с собой его, милая, не бери.
Лучше оставь его в бабушкином сундуке,
или у мамы в шкатулке, но в рюкзаке,
что ты несешь за плечами, его не храни,
слишком тяжелый камень, моя Мари.
Прошлое — это как детство, скажи прощай,
изредка воскресеньями навещай.
Но никогда в глаза ему не гляди,
прошлое — это зараза, моя Мари.
Белый осколок чашки, причуда, пыль,
и на земле лежащий сухой ковыль.
Это товар без возврата, пробитый чек,
смуглый мальчишка с родинкой на плече,
что целовал под саваном темноты,
первый бокал мартини, табачный дым.
Всё, что когда-то выгорело костром:
истина, безмятежность, невинность, дом.
Ты не святая, зачем тебе этот крест? -
сотни отпущенных рук, опустевших мест.
Всё, что не прижилось и не проросло,
даже вот это ангельское крыло.
Выбрось его с рождественской мишурой,
смело шагай под звёздами, громко пой.
Прошлое — это так больно, моя Мари,
всё, что нельзя исправить и изменить.
Каждое грубое слово, кривой совет,
тот утонувший в море цветной браслет.
Слёзы на выпускном и последний вальс.
Что-то хорошее тоже, но в том и фарс:
это есть якорь, что тянет тебя ко дну,
в прошлый четверг, в растаявшую весну.
Если не сможешь и не шагнешь вперед,
то, что давно истлело, тебя сожрёт.
Брось его в пламя, гляди, как оно горит,
полку освободи для другой любви.
Прошлое — это прекрасно, моя Мари,
только с собой ни за что его не бери.
© Джио Россо 54
только с собой его, милая, не бери.
Лучше оставь его в бабушкином сундуке,
или у мамы в шкатулке, но в рюкзаке,
что ты несешь за плечами, его не храни,
слишком тяжелый камень, моя Мари.
Прошлое — это как детство, скажи прощай,
изредка воскресеньями навещай.
Но никогда в глаза ему не гляди,
прошлое — это зараза, моя Мари.
Белый осколок чашки, причуда, пыль,
и на земле лежащий сухой ковыль.
Это товар без возврата, пробитый чек,
смуглый мальчишка с родинкой на плече,
что целовал под саваном темноты,
первый бокал мартини, табачный дым.
Всё, что когда-то выгорело костром:
истина, безмятежность, невинность, дом.
Ты не святая, зачем тебе этот крест? -
сотни отпущенных рук, опустевших мест.
Всё, что не прижилось и не проросло,
даже вот это ангельское крыло.
Выбрось его с рождественской мишурой,
смело шагай под звёздами, громко пой.
Прошлое — это так больно, моя Мари,
всё, что нельзя исправить и изменить.
Каждое грубое слово, кривой совет,
тот утонувший в море цветной браслет.
Слёзы на выпускном и последний вальс.
Что-то хорошее тоже, но в том и фарс:
это есть якорь, что тянет тебя ко дну,
в прошлый четверг, в растаявшую весну.
Если не сможешь и не шагнешь вперед,
то, что давно истлело, тебя сожрёт.
Брось его в пламя, гляди, как оно горит,
полку освободи для другой любви.
Прошлое — это прекрасно, моя Мари,
только с собой ни за что его не бери.
© Джио Россо 54
cегодня в полночь на перекрестке,
где Веге встретился Альтаир,
я буду ждать тебя. Целый космос,
дрожит и тонет в моей любви.
дай угадаю — ты будешь в белом,
в руках — букет полевых цветов.
ты будешь нежной, смешной и смелой,
и пахнуть вишнями и весной.
мы зашагаем с тобой по звездам,
сминая пятками млечный путь.
и горько-сладкий подлунный воздух
нас поцелует в гортань и грудь.
и будут мимо лететь кометы,
хвостами вмиг разрезая тьму.
а под ногами — Земля и лето,
и за руку я тебя возьму.
мы забежим погостить к Авроре,
прядущей звездное полотно,
монетки бросим в большое море,
зайдем в космическое метро.
нас понесет желтоглазый поезд,
минуя Дубхе и Алиот.
и ты несмело глаза прикроешь,
подставив теплый и мягкий рот.
и будут пальцы гулять по коже,
и сладкой вишни медовый вкус.
но кто ты?
мы не знакомы, все же.
4:30,
и я
проснусь.
*
я помню частности: кожа, губы,
ключицы, скулы, неловкость рта.
и как магнитом к себе тянула
твоя небесная красота.
твои ладони со вкусом стали,
галактики посреди ресниц.
как трещины на стекле сдвигались,
ломаясь и превращаясь в птиц.
мираж, придуманный пьяным мозгом,
а может, демон, крадущий сны?
твой город, голос, страна и возраст,
ответь мне — кто ты?
да кто же ты?
ты исчезаешь с рассветной дымкой,
под трель будильника в тишине.
и только ласковая улыбка,
лишь это — то, что осталось мне.
так больно, страшно и безнадежно —
секундой раньше держать в руках,
секундой раньше — касаться кожи.
но утро все превращает в прах.
и снова в полночь, на перекрестке,
у автострады других миров,
я жду тебя.
я одет неброско,
в руках букет полевых цветов.
ты незнакомка,
ты — страсть и нежность,
ты — тяжесть в сердце и боль в груди.
я просыпаюсь с пустой надеждой
в реальном мире
тебя найти.
© Джио Россо 54
где Веге встретился Альтаир,
я буду ждать тебя. Целый космос,
дрожит и тонет в моей любви.
дай угадаю — ты будешь в белом,
в руках — букет полевых цветов.
ты будешь нежной, смешной и смелой,
и пахнуть вишнями и весной.
мы зашагаем с тобой по звездам,
сминая пятками млечный путь.
и горько-сладкий подлунный воздух
нас поцелует в гортань и грудь.
и будут мимо лететь кометы,
хвостами вмиг разрезая тьму.
а под ногами — Земля и лето,
и за руку я тебя возьму.
мы забежим погостить к Авроре,
прядущей звездное полотно,
монетки бросим в большое море,
зайдем в космическое метро.
нас понесет желтоглазый поезд,
минуя Дубхе и Алиот.
и ты несмело глаза прикроешь,
подставив теплый и мягкий рот.
и будут пальцы гулять по коже,
и сладкой вишни медовый вкус.
но кто ты?
мы не знакомы, все же.
4:30,
и я
проснусь.
*
я помню частности: кожа, губы,
ключицы, скулы, неловкость рта.
и как магнитом к себе тянула
твоя небесная красота.
твои ладони со вкусом стали,
галактики посреди ресниц.
как трещины на стекле сдвигались,
ломаясь и превращаясь в птиц.
мираж, придуманный пьяным мозгом,
а может, демон, крадущий сны?
твой город, голос, страна и возраст,
ответь мне — кто ты?
да кто же ты?
ты исчезаешь с рассветной дымкой,
под трель будильника в тишине.
и только ласковая улыбка,
лишь это — то, что осталось мне.
так больно, страшно и безнадежно —
секундой раньше держать в руках,
секундой раньше — касаться кожи.
но утро все превращает в прах.
и снова в полночь, на перекрестке,
у автострады других миров,
я жду тебя.
я одет неброско,
в руках букет полевых цветов.
ты незнакомка,
ты — страсть и нежность,
ты — тяжесть в сердце и боль в груди.
я просыпаюсь с пустой надеждой
в реальном мире
тебя найти.
© Джио Россо 54
Мой друг, одинокий и странный парень, рожденный в руках сентября, цветные тату прячет под рукавами, под темными стеклами — взгляд. Он дальний потомок индейцев апачи, вихрастый и юный зверь. Похож на котов, горделиво-бродячих, на брошенных всех детей. В его рюкзаке ты отыщешь конфеты, блокнот на полсотни страниц. Он верный хранитель чужих секретов, не помнящий чисел и лиц.Он тянет меня — то взобраться на гору, то вдруг — покорить океан. Да только нельзя отпроситься с работы, аврал и не выполнен план. Вот он говорит: ´´в понедельник, в семь тридцать, поехали на Кавказ. Там небо, в которое можно влюбиться, созвездия — россыпью страз!´´ Но я с головой погружаюсь в отчеты, как друг мой ныряет в моря. Работа, зарплата, усталость, зевота — рутины устойчивый ряд.
Друг пишет мне письма с тибетских нагорий, шлёт фото песков Тимбукту. ´´В Сахаре на редкость красивые зори, а в Лондоне смог поутру. А завтра махну автостопом в Канаду, оставив Техас за спиной´´. Он видел Пекин, и Париж, и Неваду, его мир большой и чудной.
Он носит обидное имя ´´бездельник´´, ну кто он? — художник, поэт. А как же тогда зарабатывать деньги, оплачивать воду и свет? Он моется в речках, питается скудно, он редко когда чист и сыт. Встречает рассвет, зябко кутаясь в куртку, растрепан, не стрижен, небрит. Ему все пророчат забвение, бедность, смеются ехидно и зло. Корят за загар, (благороднее бледность), бросаются стрелами слов.
Я тоже качаю порой головой: ´´а стоило б взяться за ум. Ведь сила в деньгах, ты еще молодой, ступай в мир расчетов и сумм. Получишь квартиру, машину и дачу, и кучу престижных вещей. Тебя все в округе зовут «неудачник´´, давай же, взрослей поскорей´´. Друг мне отвечает смешком и улыбкой, ударив легко по плечу: ´´монетное счастье непрочно и зыбко, пойми, я его не хочу´´.И снова расходимся в разные степи: я в офис, а он на вокзал. «Смотрю, не устал еще прятаться в склепе? — а я бы тебе показал: рассветы и горы, моря и пустыни, туземцев и диких зверей. Как солнце на Севере тает и стынет, как свеж и прохладен Борей. Увидел бы старые стены Китая, Сеульскую башню в огнях. Услышал бы песни песков в Казахстане, узрел бы индейский обряд. В моем рюкзаке сотни воспоминаний, эмоций, восторгов и чувств. Что будет с тобой, когда денег не станет? — ведь ты так измучен и пуст? Мои фотокарточки с видами моря, ценней, чем твоя Master Card. Вот ты в кандалах, я же — вечно свободен. И счастлив в Господних руках´´.
И он выбирает такую дорогу, где раньше никто не ступал. Чтоб снова исчезнуть из виду на годы, в смешении джунглей и скал.И в дни выходных я лежу на диване, и вертится мысль в голове:
´´а может мой друг, что и беден, и странен — счастливейший человек?´´...
© Джио Россо
Друг пишет мне письма с тибетских нагорий, шлёт фото песков Тимбукту. ´´В Сахаре на редкость красивые зори, а в Лондоне смог поутру. А завтра махну автостопом в Канаду, оставив Техас за спиной´´. Он видел Пекин, и Париж, и Неваду, его мир большой и чудной.
Он носит обидное имя ´´бездельник´´, ну кто он? — художник, поэт. А как же тогда зарабатывать деньги, оплачивать воду и свет? Он моется в речках, питается скудно, он редко когда чист и сыт. Встречает рассвет, зябко кутаясь в куртку, растрепан, не стрижен, небрит. Ему все пророчат забвение, бедность, смеются ехидно и зло. Корят за загар, (благороднее бледность), бросаются стрелами слов.
Я тоже качаю порой головой: ´´а стоило б взяться за ум. Ведь сила в деньгах, ты еще молодой, ступай в мир расчетов и сумм. Получишь квартиру, машину и дачу, и кучу престижных вещей. Тебя все в округе зовут «неудачник´´, давай же, взрослей поскорей´´. Друг мне отвечает смешком и улыбкой, ударив легко по плечу: ´´монетное счастье непрочно и зыбко, пойми, я его не хочу´´.И снова расходимся в разные степи: я в офис, а он на вокзал. «Смотрю, не устал еще прятаться в склепе? — а я бы тебе показал: рассветы и горы, моря и пустыни, туземцев и диких зверей. Как солнце на Севере тает и стынет, как свеж и прохладен Борей. Увидел бы старые стены Китая, Сеульскую башню в огнях. Услышал бы песни песков в Казахстане, узрел бы индейский обряд. В моем рюкзаке сотни воспоминаний, эмоций, восторгов и чувств. Что будет с тобой, когда денег не станет? — ведь ты так измучен и пуст? Мои фотокарточки с видами моря, ценней, чем твоя Master Card. Вот ты в кандалах, я же — вечно свободен. И счастлив в Господних руках´´.
И он выбирает такую дорогу, где раньше никто не ступал. Чтоб снова исчезнуть из виду на годы, в смешении джунглей и скал.И в дни выходных я лежу на диване, и вертится мысль в голове:
´´а может мой друг, что и беден, и странен — счастливейший человек?´´...
© Джио Россо
что-то в этом есть)
это не мой формат абсолютно, но спасибо, что познакомили с данным автором, прочла первый раз, никогда о нем не слышала
это не мой формат абсолютно, но спасибо, что познакомили с данным автором, прочла первый раз, никогда о нем не слышала
когда увидишь мой смятый след,
услышишь выстрелы за спиной,
поймешь, что против меня весь свет,
поймешь, что мир на меня войной,
оставь дела и запри в сундук,
вели соседке кормить кота, рассеяв выдохом тишину, иди к знакомым тебе местам.
лови сигналы на частоте, чужие сбрасывая звонки, (приметы: родинка на щеке и раздражающие шаги). ищи меня в сводках новостей, в строке бегущей,
в пустом окне,
меня, продрогшего до костей,
меня, стоящего в стороне.
меня, потерянного в себе и вечно спорящего с тобой, пускай меняется континент и пояс движется часовой.
пускай плывут под водой киты,
а буревестник взлетает вверх,
пока ты видишь мои следы, пока не продан
последний смех,
иди за мной, отыщи меня, в открытом космосе,
среди льдин,
от бега быстрого пусть горят глаза и щеки, и нет причин,
чтоб защищать меня от судьбы и слепо следовать по пятам.
и пусть на куртке осядет пыль, и пусть ботинки сотрутся в хлам,
пока ты веришь в меня — я жив,
и пусть тебе говорят, что я — всего лишь сказка, безумный миф, мозг пожирающий страшный яд, пускай меня отрицает свет, пусть от меня отказался бог,
пусть я безмолвен, и глух, и слеп, и с губ слетает последний вздох,
пускай меня замели пески, пусть под ногами дрожит земля,
не отнимай от меня руки, не отрекайся, держи меня.
и до тех пор, пока ты со мной, пока ты веришь в меня еще,
и на губах твоих моря соль, кусает ветер поверхность щек,
а сердце гулко стучит в груди, и твой румянец затмил зарю,
иди за мной, лишь за мной иди.
ищи.
я тоже тебя ищу.
услышишь выстрелы за спиной,
поймешь, что против меня весь свет,
поймешь, что мир на меня войной,
оставь дела и запри в сундук,
вели соседке кормить кота, рассеяв выдохом тишину, иди к знакомым тебе местам.
лови сигналы на частоте, чужие сбрасывая звонки, (приметы: родинка на щеке и раздражающие шаги). ищи меня в сводках новостей, в строке бегущей,
в пустом окне,
меня, продрогшего до костей,
меня, стоящего в стороне.
меня, потерянного в себе и вечно спорящего с тобой, пускай меняется континент и пояс движется часовой.
пускай плывут под водой киты,
а буревестник взлетает вверх,
пока ты видишь мои следы, пока не продан
последний смех,
иди за мной, отыщи меня, в открытом космосе,
среди льдин,
от бега быстрого пусть горят глаза и щеки, и нет причин,
чтоб защищать меня от судьбы и слепо следовать по пятам.
и пусть на куртке осядет пыль, и пусть ботинки сотрутся в хлам,
пока ты веришь в меня — я жив,
и пусть тебе говорят, что я — всего лишь сказка, безумный миф, мозг пожирающий страшный яд, пускай меня отрицает свет, пусть от меня отказался бог,
пусть я безмолвен, и глух, и слеп, и с губ слетает последний вздох,
пускай меня замели пески, пусть под ногами дрожит земля,
не отнимай от меня руки, не отрекайся, держи меня.
и до тех пор, пока ты со мной, пока ты веришь в меня еще,
и на губах твоих моря соль, кусает ветер поверхность щек,
а сердце гулко стучит в груди, и твой румянец затмил зарю,
иди за мной, лишь за мной иди.
ищи.
я тоже тебя ищу.
В окно тихонько стучится май, нос и ладони прижав к окну, мисс Эл глядит, как ползет трамвай, спеша за бегом шальных минут. Цветные зонтики над землей парят и рвутся из чьих-то рук, дождинок мелких, жужжащий рой, со стуком падает на траву. Мурлычет рыжий домашний кот, какао в чашке и сладкий кекс. Мисс Эл идет лишь четвертый год, но нрав достоин больших принцесс. И в день рождения ждет гостей, подарки, сладости и цветы. Ватага шумных, смешных детей сломает розовые кусты. Так безмятежно и так легко, и даже тучи — хороший знак.
Мисс Эл ведет по стеклу рукой.
Часы негромко скрипят:
´´тик-так´´.
Тик-так.
В ладони падает мягкий снег и люди мимо спешат в метро. Мисс Эл, прижавшись к сырой стене, стоит и кутается в пальто. Декабрь в этом году суров и снег ложится, как белый плед. Но он принес первую любовь в ее семнадцать неполных лет. И зажигаются огоньки, корица, хвоя и мандарин. Шаги любимого так легки, но среди тысячи — он один. В объятьях крепких и нежных рук, мисс Эл смеется: ´´такой дурак!´´, и ´´знаешь, я без тебя умру´´.
Часы тихонько поют:
´´тик-так´´.
Тик-так.
Три одуванчика в волосах, (у сына точно ее глаза). Ему неведомы боль и страх, над ним — бескрайние небеса. У Эл в духовке сгорает кекс, весь дом на ней и забот полно. Жизнь — многослойный, занятный квест, а дни — насыщенное кино. Муж возвращается ровно в семь, (улыбка, ямочки на щеках), с букетом розовых хризантем.
Часы без умолку бьют:
´´тик-так´´.
Тик-так.
Опавших листьев цветной ковер ложится под ноги, в небеса вонзает башни свои костёл, мальчишек звонкие голоса галдят, несутся куда-то вдаль, врываясь вихрем на школьный двор. Сентябрь ветреный, как февраль, и парк притихший уныл и гол. Мисс Эл (перчатки, пальто и шаль), шагает, тростью считая шаг. Всё было. И ничего не жаль. В руках у внучки воздушный шар. Скамья у статуи, в тишине, присесть, немножечко отдохнуть. Старушка тихо зовет: ´´Аннет, отдышимся, а дальше — снова в путь´´. Осенний воздух тяжел и густ, и время вводит под кожу яд. Под хрупких листьев негромкий хруст, Эл засыпает.
Часы стоят.
Тик-так.
Эл просыпается нелегко, в глаза впивается яркий луч. А в небе — коконы облаков, и солнца диск, словно пламя, жгуч. Она не чувствует своих ног, а рядом — крокусы с небоскрёб. И горло не производит вдох, а сердце будто сковало в лёд. И вместо гибких, изящных рук — шесть лапок, тоненьких, как струна. Кричит, но не порождает звук, снаружи — вязкая тишина. И тяжесть странная за спиной, Эл вдруг неловко ныряет вниз. Так ветер сносит ее волной и раздается противный свист. Ей только кажется — это сон, нет ран и страха, и не болит. Над полем слышится тихий звон. Эл понимает — она летит. Десятки бабочек над землей танцуют — ворох живых цветов. ´´Так значит, стала и я такой´´, — мисс Эл играет своим крылом. И шепчутся все жуки в траве, скрипит их тонкий, писклявый смех: ´´как будто спятила наша Эл. Ей снилось, что она — человек´´.
© Джио Россо 54
Мисс Эл ведет по стеклу рукой.
Часы негромко скрипят:
´´тик-так´´.
Тик-так.
В ладони падает мягкий снег и люди мимо спешат в метро. Мисс Эл, прижавшись к сырой стене, стоит и кутается в пальто. Декабрь в этом году суров и снег ложится, как белый плед. Но он принес первую любовь в ее семнадцать неполных лет. И зажигаются огоньки, корица, хвоя и мандарин. Шаги любимого так легки, но среди тысячи — он один. В объятьях крепких и нежных рук, мисс Эл смеется: ´´такой дурак!´´, и ´´знаешь, я без тебя умру´´.
Часы тихонько поют:
´´тик-так´´.
Тик-так.
Три одуванчика в волосах, (у сына точно ее глаза). Ему неведомы боль и страх, над ним — бескрайние небеса. У Эл в духовке сгорает кекс, весь дом на ней и забот полно. Жизнь — многослойный, занятный квест, а дни — насыщенное кино. Муж возвращается ровно в семь, (улыбка, ямочки на щеках), с букетом розовых хризантем.
Часы без умолку бьют:
´´тик-так´´.
Тик-так.
Опавших листьев цветной ковер ложится под ноги, в небеса вонзает башни свои костёл, мальчишек звонкие голоса галдят, несутся куда-то вдаль, врываясь вихрем на школьный двор. Сентябрь ветреный, как февраль, и парк притихший уныл и гол. Мисс Эл (перчатки, пальто и шаль), шагает, тростью считая шаг. Всё было. И ничего не жаль. В руках у внучки воздушный шар. Скамья у статуи, в тишине, присесть, немножечко отдохнуть. Старушка тихо зовет: ´´Аннет, отдышимся, а дальше — снова в путь´´. Осенний воздух тяжел и густ, и время вводит под кожу яд. Под хрупких листьев негромкий хруст, Эл засыпает.
Часы стоят.
Тик-так.
Эл просыпается нелегко, в глаза впивается яркий луч. А в небе — коконы облаков, и солнца диск, словно пламя, жгуч. Она не чувствует своих ног, а рядом — крокусы с небоскрёб. И горло не производит вдох, а сердце будто сковало в лёд. И вместо гибких, изящных рук — шесть лапок, тоненьких, как струна. Кричит, но не порождает звук, снаружи — вязкая тишина. И тяжесть странная за спиной, Эл вдруг неловко ныряет вниз. Так ветер сносит ее волной и раздается противный свист. Ей только кажется — это сон, нет ран и страха, и не болит. Над полем слышится тихий звон. Эл понимает — она летит. Десятки бабочек над землей танцуют — ворох живых цветов. ´´Так значит, стала и я такой´´, — мисс Эл играет своим крылом. И шепчутся все жуки в траве, скрипит их тонкий, писклявый смех: ´´как будто спятила наша Эл. Ей снилось, что она — человек´´.
© Джио Россо 54
Ответ дляМенее Более
это перевод или язык оригинала? автор, очень понравилось, спасибо
Это русский автор-оригинал
Я не буду требовать от тебя верности, преданности. Не спрошу, из какой темноты ты приходишь ко мне по ночам.
Почему твои руки холодные, губы обветренны — мне нельзя придираться к таким мелочам.
Я не буду пытаться тебя удерживать, спрячу страх за улыбку, и пусть он остался в глазах.
И в порыве по детски отчаянной смелости, поцелуй я оставлю на теплых от солнца плечах.
Мне не страшно когда за тобой закрываются двери, боль приходит чуть позже, когда догорает рассвет.
Я боюсь просыпаться в пустой и измятой постели, потому что все проще простого — тебя больше нет.
Изучаю тебя до линий над переносицей, до привычек, улыбок и самых дурацких примет,
Я боюсь, что однажды ты просто окажешься гостем, прилетевшим с далеких пустынных планет.
Может я тебя выдумал, выписал, выучил — теоремой на клиньях тетрадных чернильных полей,
Может быть ты забрался в меня отравляющим вирусом, выбрал жертву в толпе постоянно спешащих людей.
Я не знаю тебя, твоего настоящего имени, для кого создал Бог ярче синего неба глаза.
Я не стану ложиться под ноги твои замерзающим инеем, твои крылья ломать, не пуская к родным небесам.
Я не буду просить теплоты, обжигающей нежности, задыхаясь от слез, прижиматься к тебе по ночам,
И в порыве бессмысленной яростной дерзости, подносить твои тонкие пальцы к горящим свечам.
Я останусь удобной, понятной обителью, через стекла, как зритель, смотреть на твою красоту.
Мне не важно, мне нужно немногое — просто любить тебя, принимая за счастье одну на двоих пустоту.
© Джио Россо 54
Почему твои руки холодные, губы обветренны — мне нельзя придираться к таким мелочам.
Я не буду пытаться тебя удерживать, спрячу страх за улыбку, и пусть он остался в глазах.
И в порыве по детски отчаянной смелости, поцелуй я оставлю на теплых от солнца плечах.
Мне не страшно когда за тобой закрываются двери, боль приходит чуть позже, когда догорает рассвет.
Я боюсь просыпаться в пустой и измятой постели, потому что все проще простого — тебя больше нет.
Изучаю тебя до линий над переносицей, до привычек, улыбок и самых дурацких примет,
Я боюсь, что однажды ты просто окажешься гостем, прилетевшим с далеких пустынных планет.
Может я тебя выдумал, выписал, выучил — теоремой на клиньях тетрадных чернильных полей,
Может быть ты забрался в меня отравляющим вирусом, выбрал жертву в толпе постоянно спешащих людей.
Я не знаю тебя, твоего настоящего имени, для кого создал Бог ярче синего неба глаза.
Я не стану ложиться под ноги твои замерзающим инеем, твои крылья ломать, не пуская к родным небесам.
Я не буду просить теплоты, обжигающей нежности, задыхаясь от слез, прижиматься к тебе по ночам,
И в порыве бессмысленной яростной дерзости, подносить твои тонкие пальцы к горящим свечам.
Я останусь удобной, понятной обителью, через стекла, как зритель, смотреть на твою красоту.
Мне не важно, мне нужно немногое — просто любить тебя, принимая за счастье одну на двоих пустоту.
© Джио Россо 54
Можно тебя на пару ночей?
Можно на пару снов?
Тёплыми пальцами на плече, солнцем, что жжёт висок.
Тенью, проникшей в дверной проём, правом на поцелуй,
спешно украденный под дождём из острых взглядов-пуль.
Можно тебя на короткий вдох,
выдох, мурашек бег?
Время плести из мгновений-крох, стряхивать с шапки снег.
Общими сделать табак и чай, поздний сеанс в кино.
Петь под гитару, легко звучать музыкой общих нот.
Можно тебя в неурочный час,
в самый отстойный день?
Куртку неловко стащив с плеча, молча отдать тебе.
трогать ботинком осколки льдин, времени сбросив счёт.
По переулкам пустым бродить до покрасневших щёк.
Можно тебя на недолгий срок
в комнате для двоих?
Следом руки украшать бедро, выстроив ровный ритм.
Звёзды ловить, захватив балкон, кутаясь в темноту,
и перекатывать языком вкус твоих губ во рту.
Можно тебя, крепко сжав ладонь,
вывести за порог?
Выменять скучно-спокойный дом на пыль больших дорог.
Взять напрокат развалюху-додж и превратить в постель.
Громко смеясь, выносить под дождь жар обнажённых тел.
Можно тебя приучить к себе
и приручить тебя?
Мнению, обществу и судьбе бросить в лицо снаряд.
Делать лишь то, от чего в груди будет пылать пожар,
юными, смелыми обойти весь необъятный шар.
Можно тебя без тревог и мук,
без бесполезных фраз?
Знаешь, я всё говорил к тому:
можно тебя сейчас?
© Джио Россо 54
Можно на пару снов?
Тёплыми пальцами на плече, солнцем, что жжёт висок.
Тенью, проникшей в дверной проём, правом на поцелуй,
спешно украденный под дождём из острых взглядов-пуль.
Можно тебя на короткий вдох,
выдох, мурашек бег?
Время плести из мгновений-крох, стряхивать с шапки снег.
Общими сделать табак и чай, поздний сеанс в кино.
Петь под гитару, легко звучать музыкой общих нот.
Можно тебя в неурочный час,
в самый отстойный день?
Куртку неловко стащив с плеча, молча отдать тебе.
трогать ботинком осколки льдин, времени сбросив счёт.
По переулкам пустым бродить до покрасневших щёк.
Можно тебя на недолгий срок
в комнате для двоих?
Следом руки украшать бедро, выстроив ровный ритм.
Звёзды ловить, захватив балкон, кутаясь в темноту,
и перекатывать языком вкус твоих губ во рту.
Можно тебя, крепко сжав ладонь,
вывести за порог?
Выменять скучно-спокойный дом на пыль больших дорог.
Взять напрокат развалюху-додж и превратить в постель.
Громко смеясь, выносить под дождь жар обнажённых тел.
Можно тебя приучить к себе
и приручить тебя?
Мнению, обществу и судьбе бросить в лицо снаряд.
Делать лишь то, от чего в груди будет пылать пожар,
юными, смелыми обойти весь необъятный шар.
Можно тебя без тревог и мук,
без бесполезных фраз?
Знаешь, я всё говорил к тому:
можно тебя сейчас?
© Джио Россо 54
Мнения, изложенные в теме, передают взгляды авторов и не отражают позицию Kidstaff
Тема закрыта
Похожие темы:
Комментарии к ответу