Всем худеющим и недовольным своим телом посвящается..

Вчера прочитала статью, которую, как мне кажется, необходимо обязательно читать всем подросткам во избежание болезненного похудения.. очень жаль девушку прошедшую все это. статья скопирована ниже

Дневник калорий, или Как мне чуть не удалили кишечник
Я лежу в реанимации уже двадцать восьмой день. Не ела ртом уже тридцать. Нельзя. Только искусственное питание через капельницу. Очень скучно не есть так долго. Я могу лишь поворачиваться и смотреть на свой разрезанный живот и мешок справа.

Теперь у меня есть стома.

Стома – это отверстие, через которое выходит содержимое кишечника. То есть, мой тонкий кишечник отключен, и кал поступает в специальный мешок. Как у дедушек и бабушек с раком толстой кишки или людей с болезнью Крона.

Калоприемники бывают разные – для бедных и богатых. Есть датские, немецкие. Есть наши. Мешки мне меняют родители или специальная медсестра. Еще к людям с калоприемниками приходит психолог. Я пока не обращалась.
Врачи не говорят, смогут ли мне обратно присоединить кишечник или нет. Говорят только, что надо ждать. Около полугода. Потом будут смотреть.

У меня – псевдомембранозный колит. Редкая болезнь, вызванная чрезмерным увлечением антибиотиками. Но врачи поняли это далеко не сразу.

Все началось год назад. Тогда я весила 56 килограмм. Бывший парень любил мои ноги, мой живот. Он говорил мне, что я красивая. Для меня же в зеркале отражались чудовищные ляхи и рыхлая складка там, где у красивых людей живот. Так мне казалось.
Все продолжилось, когда я увидела на весах 54 вместо привычных 56. «Класс», — подумала я. Кейт Мосс как-то сказала: «Nothing tastes good as skinny feels» («Нет ничего вкуснее ощущения худобы» — прим. The Devochki). И да, черт возьми, nothing tastes good. В тот летний день у меня появился «дневник калорий», и я впервые в жизни почувствовала себя уверенно.

Через месяц я весила 50 и влезала в размер S. Затем уехала на учебу и продолжала cтановиться «лучшей версией себя». Однажды один знакомый сказал мне, что девушка не должна весить больше 50, потому что любая цифра больше 50 – это громоздко.

А 48 звучало легко и по-девичьи. Теперь я не громоздкая. Я легкая, классная и уже влезаю в XS.

Следующий месяц я ела яблоки, хлебцы и почему-то персиковый йогурт с пометкой 0,1 %. Не больше 300 калорий в день.
Потом я резко начала мерзнуть и дошло до того, что спала в куртке. Я постоянно пила обезжиренное молоко, очень горячее, потому что меня знобило всегда и везде.

Начались запоры, кусками выпали мои чудесные волосы.

На весах было уже давно не 48.

Момент между 48 и 38 я пропустила. Помню только, что уже давно начала носить XXS, много готовить и отдавать другим. Я все время репостила какие-то рецепты, хотя до этого никогда не была одержима кулинарией. Я перестала общаться с друзьями и со своим парнем, а в свободное время ездила в самые большие супермаркеты и по два-три часа бродила между рядами, набирая в корзину сладости. Перед кассой я все это выкладывала назад, оставляя воду. Ведь nothing tastes good as skinny feels.

В октябре я поехала домой к родителям, и у мамы случилась истерика. В тот же день меня повезли к врачам, бабкам и в ресторан. Я прятала еду в рукава, в ужасе понимая, что сейчас все мои старания пройдут даром. На учебу мама поехала вместе со мной. Каждый день она готовила для меня калорийные блюда, контролировала вес, а я купила плоские гири и подкладывала их в колготки, чтобы не спалиться на весах.
отом случилась пневмония, но я не была удивлена – за все это время часто болела, потому что иммунитет стал суперослабленным. Лечение сопровождалось антибиотикотерапией, как и полагается при воспалении легких. После выписки я начала чувствовать себя очень плохо – постоянно была «тяжелая голова», все плыло, начались панические атаки.Тогда я не знала про психосоматику, и мне показалось, что у меня страшное заболевание. Я поехала лечиться в столицу.

Я делала разные МРТ, УЗИ сосудов и прочее. Все показатели были в норме, но чувствовала я себя все хуже. Многие врачи направляли меня к психотерапевтам, но я игнорировала их советы, твердо веря в то, что у меня серьезное органическое заболевание, а они просто умаляют всю мою боль. И вот, наконец, меня кладут в клинику, убеждая, что нужно прокапаться от герпеса. Что это герпес дает такое состояние. Потом там же мне зачем-то снова начали колоть антибиотики.

Вечером поднялась температура — 39,8. Болел живот, и диарея не прекращалась более семи часов. В больницу приехала скорая, и медсестра, пощупав живот, спросила, не беременна ли я.

— К сожалению, нет, — ответила я.

Потом кабинет рентгена: крепкие мраморные стены, зевающая медсестра. Я вою от режущей боли и не могу разогнуться даже для того, чтобы мне сделали снимок. Медсестра не делает испуганное лицо, не произносит фраз, которые чуть ли не по ГОСТу должны быть закреплены в ее голове. Чтобы отвлечься от мрачной атмосферы кабинета и нарастающей физической боли, я начинаю вспоминать английские стишки. В голову не лезет ничего, кроме: «Why do you cry, Willy, why do you cry?» («Почему ты плачешь, Вилли, почему?» — прим. The Devochki). Это выглядит стремно и нарочито символично. Медсестра получает снимок и закрывается в кабинете.

— Валерьевич, у нас перитонит, срочно в операционную.
Реанимация. Пожилая женщина без груди. Мужчина, который кричит во сне матом, а потом рыдает. Помню его — ему было лет 80. Помню себя – мне было 19. Лежу и мечтаю, чтобы ко мне пустили маму или папу и чтобы боль ушла.

В реанимации все лежат голыми – и у меня не было ничего, кроме моего разрезанного живота и медсестер-практиканток вокруг, залипающих во «ВКонтакте». Как я им завидовала – они были худые и толстые, рыжие и белые, с большими глазами и маленькими. Они были живыми. А моим родителям сказали, что возможен летальный исход.

Перитонит был только началом. Потом был день, когда мне принесли бумагу, где нужно было поставить подпись, что я разрешаю вывести свой кишечник и ходить с мешком. И что да, вообще, не факт, что я смогу без него жить. Вот я сонная, под сибазоном: «Что это? Хорошо, я согласна».

Мне наконец поставили диагноз, перед этим подозревая ВИЧ, лейкемию и еще тысячу заболеваний. Помню, как у меня в реанимации начался двухсторонний плеврит. Потом сепсис – и мне переливали кровь. Как после этого у меня началась желтуха. Впервые плачет отец, мать худеет за две недели на 10 килограмм. Еще помню, как у нее справа на щеке появилась вдруг огромная вертикальная морщина.

Помню, как ко мне приходил священник.

Затем вдруг резко день, когда лечение начало работать. У меня упал лейкоцитоз. Помню первую ложку каши спустя 43 дня без еды и перевод в палату. Как впервые помыла голову «Фруктисом» и долго нюхала волосы. Как вышла с родителями в парк.

Помню, как мы уехали домой из столицы, и я привыкала к мысли, что, возможно, буду жить со стомой всю жизнь. Я почти не выходила из дома. Только ездила с отцом к морю.



Не могла носить ничего, кроме длинных свитеров. Не могла есть, когда захочу, потому что, если мешок переполнялся, его нужно было очищать и менять. Мне было мерзко от себя, мерзко от того, что мое тело, моя неприязнь к себе, довела до такого. Теперь я ненавидела свое тело гораздо больше.

Спустя полгода мы стояли у кабинета проктолога, где он должен был объявить приговор: закрываем стому или она навсегда остается со мной. Приняли решение закрывать. Мне было очень страшно, но операция прошла нормально.

Сейчас мне 27. На теле у меня семь шрамов — самый уродливый от перитонита. Еще есть несколько от катетеров, от биопсии костного мозга, от дренажей и стомы. Я смотрю на старые фотки и плачу. Мой живот был идеальным. Я не хочу писать лживых выводов и патетики о том, что «шрам мне напоминает про ошибки», и именно поэтому я не хочу его удалять. Если честно, я теперь ужасно боюсь операций.

Он напоминает мне о разном: о том, какая я сильная в нелюбви к себе, как деструктивное глупо и жестко взяло верх надо мной, как я заставила страдать близких. Шрам напоминает о некомпетентности врачей, которые беспричинно кололи антибиотики при лечении герпеса. Шрам напоминает о смерти. It was a close call**, но в реанимации все 43 дня я думала только о том, когда ко мне придет мама. И что ужасно несправедливо умирать в 19.

Врачи были очень удивлены, что я выжила. Колит с таким тяжелым течением часто летален.

Прочитав все это, можно подумать, что из-за дуры, которой «нечего было делать», пострадало столько людей и чуть не умерла сама дура. Наверное, это справедливо. Я бы не хотела выводить мораль в этой истории, потому что до сих пор в голове пелена, до сих пор мне кажется, что это было не со мной, потому что мой порог боли слишком мал для всей вышеперечисленной мракоты.

Эта история о нелюбви к себе, об эгоизме, о том, как, например, своевременный поход к психотерапевту может спасти жизнь. О том, как правильное питание и спорт уберегут вас от уродливых шрамов. Врачи сказали, что именно подорванный иммунитет на фоне нервной анорексии привел к такой реакции на антибиотики — сами по себе они, конечно, часто жизненно необходимы.

Необязательно подвергать себя пыткам, чтобы проверить ценность жизни и любовь окружающих к себе. Вы можете удивиться, но порой кроме вашего собственного разрезанного живота, морщин мамы и первых в вашей жизни слез отца ничего не будет, ничего не останется.

Оригинал статьи по ссылке http://thedevochki.com/2019/06/05/dnevnik-kalorij-...